Болото — это бесполезная и гиблая топь? Ботаник Дмитрий Щуряков легко с этим поспорит. Болота — это природные фильтры, борцы с изменением климата и даже... машины времени.
Дмитрий изучает болота в рамках проекта «От торфяных глубин к зелёному будущему: трансформация сфагновых болот Европейской России». Проект получил грант Президентского фонда природы. Благодаря гранту летом 2026 года сотрудники Института биологии внутренних вод и Института лесоведения РАН провели две экспедиции и обследовали более 30 болот.
Всего исследования в рамках проекта охватывают 13 регионов России по широтно-зональному градиенту длиной в 2000 км. Территория обследования пересекает три крупные природные зоны: лесостепь, зону смешанных и широколиственных лесов и тайгу. И даже заходит за Полярный круг.
— Какой самый неожиданный вывод вы сделали по результатам «болотных» исследований?
— Для нас стало неожиданностью, что любое болото — как самурай: у каждого свой путь. При общих закономерностях развития они приобретают свой облик разными путями. Одно начинает жизнь с водных растений, другое — с заболачивания леса, третье — вообще со мхов. Какие-то болота постоянно меняются, а какие-то столетиями остаются почти неизменными по составу растений.
И эту биографию можно прочитать! Торф хранит ее как книгу: каждый слой — это этап жизни болота. Мы бурим торфяную толщу, отбираем образцы и по ботаническому анализу торфа буквально реконструируем, как болото развивалось веками.
Дмитрий Щуряков, младший научный сотрудник Лаборатории высшей водной растительности ИБВВ РАН, аспирант кафедры ботаники НИ ТГУ, руководитель проекта «От торфяных глубин к зелёному будущему: трансформация сфагновых болот Европейской России».
— Зачем изучать болота? Казалось бы — бесполезная территория, на которую зря тратится время.
— Необходимо лучше понимать, как их сохранить, а сохранять болота необходимо по нескольким причинам.
Болота — это природные «губки». Они впитывают лишнюю воду во время паводка и понемногу отдают ее в засуху, спасая от наводнений и не давая рекам пересохнуть. Кроме того, это гигантские природные фильтры. Торф и сфагновые мхи задерживают примеси и очищают воду.
Болота являются важнейшими центрами сохранения биоразнообразия, убежищами для редких видов растений и животных, особенно там, где мало болот — например, в южных регионах.
Болота накапливают углерод. В торфе тот самый углерод, который связан с парниковыми газами, «заперт» на века — так что болота помогают сдерживать изменение климата.
— Очень хочется спросить, встречали ли на болотах кикимор. Но если серьёзно, какие редкие виды вам удалось найти?
— В последних экспедициях мы находили десятки видов редких растений — и мхов, и высших сосудистых растений. А всего список видов давно перевалил за несколько сотен наименований — деревья, кустарники и кустарнички, мхи, травы. Иногда оказывалось, что мы первые зафиксировали редкий вид в регионе. То есть раньше считалось, что растение тут не живёт.
Природе болота тоже необходимы. Если нарушить болотные экосистемы, редкие растения могут исчезнут навсегда — им больше негде будет жить.
Сфагновые мхи — важнейшие индикаторы условий среды. Степень редкости отдельных видов зачастую изменяется в зависимости от региона и природной зоны. На фото — сфагнум божественный. Мох с таежным характером. Редкий гость для южных болот, а на севере — один из самый распространенных видов.
Сфагнумы предпочитают бедную микроэлементами и растворенными веществами среду. А это редкость, ведь бедность среды зачастую означает высокую степень её чистоты. На фото сфагнум плосколистный — довольно распространённый вид, но встречается в небольших количествах. Внесён в Красные книги ряда регионов.
— Как болото сдерживает выбросы парниковых газов?
— За последние годы наука открыла много тонких процессов. Учёные присмотрелись к толще, где нет кислорода. Оказалось, там активно работают метаногены — микробы, которые при разложении органики выделяют метан, тоже мощный парниковый газ. А в верхних, более «воздушных» слоях, другие бактерии поглощают этот метан и частично снижают выброс. Теперь учёные обязательно учитывают баланс: сколько метана образовалось и сколько поглотилось внутри самой экосистемы.
И ещё один важный момент: оказалось, что важно не только то, тепло или влажно, но и то, какая именно органика разлагается. Если в растительных остатках много азота или легкоразлагаемых соединений, то при потеплении разложение будет происходить быстрее — и выбросов станет больше.
Учёные моделируют выбросы парниковых газов, которые происходят на болотах, чтобы оценить возможные последствия изменений. Например, если планируется осушение болота. Теперь мы понимаем, что для модели критически важно знать состав сырья в торфе, а не только его температуру и влажность.
Комок влажного торфа кажется простой грязью. Но под микроскопом остатки растений выглядят, как арт-объекты. На фото кубышка жёлтая.
Остатки березы пушистой.
Остатки сосны обыкновенной.
Остатки рогоза широколистного.
— Вы говорите, что каждое болото уникально. При этом результаты ваших исследований помогут прогнозировать последствия изменений в рамках целого региона. Как это сочетается?
— Мы изучаем болота не точечно, а по широтно-зональному градиенту — от лесостепи до северной тайги. Так видно, как климат меняет болота. Любой регион может взять свой природный ряд и по той же схеме заложить скважины — получатся сопоставимые данные, а не разрозненные факты.
При сборе образцов необходимо использовать единую методику на всех площадках. Тогда результаты, полученные на разных болотах, можно честно сравнивать. И главное — получится реальная общая картина, это критично для масштабирования подобных исследовательских проектов.
Всегда нужно связывать науку с практикой. Да, мы узнаём, как сформировалось болото, но не останавливаемся на этом. Даём прогноз изменений и рекомендации по сохранению болота. Такой подход «от исследования к действию» полезен и учёным, и управленцам, и природоохранным организациям.
И нельзя забывать, что болота — это сложные экосистемы, для изучения которых нужны и геологи, и географы, и ботаники, и химики, и климатологи.
— И как вы собирали пробы?
— Мы бурили торфяную залежь и собирали образцы таким образом, чтобы получить целостную историческую картину: как формировалось болото, что на него влияло и как оно меняется сейчас. Для этого мы брали пробы через каждые 10 см, и сразу же их маркировали.
Параллельно мы составляли геоботанические описания: фиксировали, какие растения растут сейчас и как они распределены. В результате мы получили связанные данные «прошлое по колонке + настоящее по растительности».
Участники экспедиции использовали бур для стратиграфического бурения. Всего было пробурено 35 скважин. На фото — аспирантка Института лесоведения РАН Елена Плотникова
Наращивание секций позволяет доставать образцы с глубины более 10 м. Комплект всех элементов бура весит около 10 кг.
Бурение заменяет тренировку в спортзале, иногда учёным приходится наваливаться на бур вместе.
— Как вы предлагаете защищать болота?
— Системно. Против засух и деградации торфяников помогает восстановление естественного водного режима, в том числе вторичное обводнение ранее осушенных участков. Это позволяет сохранить влагу и снизить риск эрозии. От пожаров помогает многоуровневый мониторинг. Все это взаимосвязано: засуха повышает пожароопасность, а пожар нарушает водный режим. Поэтому важно рассматривать ландшафт в целом.
Очень важна защита водосбора — территории, которая питает болото водой. В лесостепи буферная зона должна быть не менее 200 метров. А вот в тайге водосбор обычно занят лесом, и достаточно буфера в 100–200 метров.
Отдельная история — дороги, трубопроводы и ЛЭП. В лесостепи любой такой объект, проходящий через болотный массив, — потенциально фатальное нарушение стока. Нужно проектировать переход с гидроизоляцией и сохранением бокового притока. В тайге это критично для нефтегазовых проектов: при пересечении крупных болотных систем нарушения затрагивают площади, которые намного превышают саму полосу отвода.
— А как совместить охрану болот с привычками местных жителей?
— Мы не пытаемся закрыть болота для людей. Местные жители традиционно собирают ягоды, грибы, лекарственные растения и иногда заготавливают мох.
Дилемму «сохранить или использовать» мы предлагаем решать через разделение. Выделяем участки с максимальной природоохранной ценностью — там должны действовать рекомендации по строгой охране. А там, где экосистема устойчива и нагрузка исторически была умеренной, поддерживаем традиционные щадящие практики. Причем чем севернее, тем мягче режим: там болота — типичный, обычный ландшафт.
В интервью использованы фотографии участников проекта «От торфяных глубин к зелёному будущему: трансформация сфагновых болот Европейской России».
